Журнал Legalinsight публикует статью Максима Боброва и  Алексея Толстова «Долг платежом красен, или как в кризис меняется подход к взысканию долга» Возврат долгов становится все менее предсказуемым. Законодатель и судебные органы последние полтора года пытаются оптимизировать предусмотренные процедуры в соответствии с новыми экономическими реалиями. Грамотное использование этих изменений позволит кредиторам и должникам более эффективно защищать свои права как в рамках процедуры банкротства, так и вне ее. Кредиторы вновь получили возможность оспаривать сделки должника вне процедуры банкротства Как показывает практика, недобросовестный должник в преддверии банкротства часто совершает действия по выводу своих активов, чтобы они не достались кредиторам. До сентября 2013 г. в подобных ситуациях законодательство и судебная практика предоставляли кредитору несколько вариантов защиты: во-первых, он мог оспорить сделки должника с третьими лицами еще до начала процедуры банкротства последнего на основании ст. 10, 168 ГК РФ как совершенные в результате злоупотребления правом; во-вторых, вывод активов можно было оспорить позднее на стадии банкротства должника по основаниям гл. III.1 Федерального закона от 26.10.2002 № 127-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» (далее – Закон о банкротстве). Ситуация существенно изменилась после 1 сентября 2013 г. со вступлением в силу внесенных в Гражданский кодекс РФ изменений о недействительности сделок, исключающих возможность использования кредиторами первого способа защиты. Если прежняя редакция п. 2 ст. 166 ГК РФ позволяла подавать иски о применении последствий ничтожных сделок любым заинтересованным лицам, то новая норма по общему правилу ограничила круг таких лиц только сторонами сделки. В результате фактически единственным способом защиты прав кредитора стало инициирование им процедуры банкротства должника с последующим оспариванием в порядке, предусмотренном Законом о банкротстве, его сделок как подозрительных или как совершенных с предпочтением. Вместе с тем указанный механизм, в отличие от оспаривания сделок на добанкротной стадии по основаниям ст. 10, 168 ГК РФ, является более сложным в реализации, затратным по времени и финансам и часто менее эффективным для кредитора. Пытаясь исправить очевидные недостатки в новом правовом регулировании, Верховный суд РФ начал формировать практику, реанимирующую возможность кредиторов еще до начала банкротства оспаривать сделки должника по выводу активов на основании ст. 10, 168 ГК РФ, как эффективный и более быстрый механизм защиты. Так, в Обзор судебной практики Верховного Суда Российской Федерации № 2 (2015)[1] было включено дело, рассмотренное Судебной коллегией по экономическим спорам Верховного Суда РФ, где кредитор пытался оспорить сделку своего должника о продаже третьему лицу единственного ликвидного актива по заниженной цене. Верховный Суд РФ признал возможность оспаривания кредитором такой сделки как заключенной в результате злоупотребления правом (ст. 10, 168 ГК РФ) и применения последствий ее недействительности. В Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 23.06.2015 г. № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» прямо разъясняется, что третье лицо, не являющееся стороной сделки, вправе подавать иск о применении последствий ее недействительности, если законом не установлен иной способ защиты права этого лица и его защита возможна лишь путем применения последствий недействительности. Впоследствии указанный подход был подтвержден правоприменительной практикой Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда РФ, рассмотревшей дело по иску ООО «Активити» и Вольвача В.Д. к Денисову Ю.С. и нескольким соответчикам[2]. В рамках судебного разбирательства истцы пытались оспорить сделку, в результате совершения которой ответчик, несмотря на наличие не погашенного перед ними долга, подтвержденного вступившими в законную силу судебными актами, подарил своей жене принадлежащие ему на праве собственности дом и земельный участок. Нижестоящие суды отказали в удовлетворении иска, сочтя, что кредиторы не вправе оспаривать сделку, поскольку не являются ее сторонами. Однако Гражданская коллегия Верховного Суда РФ отменила судебные акты, указав, что кредиторы вправе оспаривать договор дарения по основаниям ст. 10, 168 ГК РФ (злоупотребление правом), даже если не являются его сторонами. Таким образом, в судебной практике на уровне высшей судебной инстанции наметилась положительная тенденция, направленная на расширение возможности кредиторов по оспариванию сделки, совершенной недобросовестными должниками. Суды стали активнее привлекать к субсидиарной ответственности контролирующих должника лиц, ответственных за доведение его до банкротства Механизм привлечения к субсидиарной ответственности контролирующих должника лиц, действия которых привели к его банкротству, достаточно активно используется кредиторами после введения в 2009 г. данной процедуры в Закон о банкротстве. Достаточно широкое определение контролирующего лица в ст. 2 Закона о банкротстве позволяет привлекать к ответственности как тех, кто непосредственно контролирует деятельность должника (единоличный исполнительный орган, мажоритарного акционера и пр.), так и тех, кто имеет возможность иным образом определять действия должника или влиять на них (например, конечного бенефициарного владельца, дававшего должнику де факто обязательные для исполнения указания). Вместе с тем, как показывают судебная практика, а также статистика привлечения к ответственности руководителей кредитных организаций, опубликованная на сайте ЦБ РФ[3], до недавнего времени в подавляющем большинстве случаев к ответственности привлекались только непосредственные руководители должника (генеральные директора компаний, руководители банков). Суды весьма осторожно и ограниченно подходили к трактовке понятия «контролирующее лицо», перекладывая всю полноту ответственности на единоличный исполнительный орган. Однако такой подход не всегда позволял реально защитить права кредиторов, поскольку взыскать недостающую сумму убытков, которая могла исчисляться сотнями миллионов рублей, с одного физического лица часто не представлялось возможным. В последнее время в противовес указанной практике начала формироваться новая тенденция, в рамках которой суды стали относить к контролирующим лицам более широкий круг субъектов, включая в него, например, рядовых членов правления и совета директоров, а в ряде случаев – даже конечных бенефициарных владельцев бизнеса. Так, в рамках одного из дел суды первой и апелляционной инстанций отказали в привлечении к субсидиарной ответственности членов совета директоров должника, решив, что они не могут быть признаны контролирующими лицами[4]. Однако Арбитражный суд Дальневосточного округа отменил судебные акты, указав, что члены совета директоров, одобрившие сделку, которая привела к уменьшению конкурсной массы, могут быть привлечены к субсидиарной ответственности как контролирующие лица, если будет доказано, что у них имелись полномочия давать должнику обязательные для исполнения указания либо иным образом влиять на совершаемые им действия, в том числе при заключении данных сделок. В другом деле Арбитражный суд Московского округа отменил судебные акты нижестоящих судов, указав, что суду первой инстанции в рамках привлечения к субсидиарной ответственности лиц, фактически контролировавших должника (ООО «Миракс-Констракшн», входящее в группу компаний «Миракс»), необходимо дать оценку имеющимся в деле доказательствам, подтверждающим осуществление фактического контроля над обществом С.Ю. Полонским и другими привлекаемыми к ответственности физическими и юридически лицами данной группы[5]. Наиболее показательным на сегодняшний день является дело, в котором суд привлек

Журнал «Корпоративный юрист» публикует статью Максима Боброва «Стратегия легализации цифровых доказательств» В настоящее время большое количество юридически значимых действий совершается с использованием компьютера, сети Интернет и электронной почты. С их помощью ведутся переговоры, совершаются сделки, направляются акты, счета, делаются заказы и т.д. Все чаще информация, содержащаяся на веб-сайтах, в электронной переписке сторон получает важное доказательственное значение при рассмотрении судебных споров, связанных с исполнением договорных обязательств, размещением в сети Интернет «пиратского контента», незаконным использованием чужих товарных знаков, распространением недостоверных сведений, порочащих честь и деловую репутацию. При этом для того чтобы придать цифровой информации доказательственное значение в рамках гражданского или арбитражного процесса необходимо следовать определенным правилам, закрепленным законодательством и детализированным судебной практикой. В настоящей статье мы рассмотрим наиболее важные вопросы процедуры легализации цифровых доказательств, основные сложности, с которыми можно при этом столкнуться, а также сформулируем ряд практических рекомендаций.  Общие положения о доказательствах, которые могут фиксировать цифровую информацию Доказательствами в арбитражном и гражданском процессе  признаются  полученные в предусмотренном законом порядке сведения о фактах, на основе которых суд устанавливает наличие или отсутствие обстоятельств, обосновывающих требования и возражения сторон, а также иные обстоятельства, имеющие значение для правильного рассмотрения и разрешения дела (ст. 55 ГПК РФ и ст. 64 АПК РФ). Процессуальные кодексы выделяют различные виды доказательств, например, письменные и вещественные доказательства, заключения экспертов, показания свидетелей и др. При этом, исходя из положений п. 1 ст. 71 ГПК РФ и п. 3 ст. 75 АПК РФ, документы и материалы в цифровой форме, полученные посредством электронной связи, относятся к категории письменных доказательств. Общие условия признания электронной переписки доказательством по делу Достаточно часто при разрешении судебных споров, связанных с нарушением договорных обязательств, возникает необходимость предоставления в качестве доказательства электронной переписки сторон, которая велась ими в процессе исполнения договора. Переписка может подтверждать важные для рассмотрения дела обстоятельства, т.к. по электронной почте стороны могли обмениваться различной информацией и документами, например, в рамках договора подряда подрядчик мог направить акт о выполненных работах, а заказчик мотивированный отказ в их приемке с указанием перечня недостатков, по договору поставки стороны могли согласовать состав партии товара, подлежащей поставке и др. ГПК РФ не устанавливает каких-либо особых процессуальных правил, соблюдение которых необходимо для признания электронной переписки в качестве допустимого доказательства, тогда как АПК РФ определяет ряд важных положений на этот счет. Остановимся на них более подробно. Согласно ч. 3 ст. 75 АПК РФ документы, полученные посредством электронной или иной связи, в том числе с использованием информационно-телекоммуникационной сети «Интернет», а также документы, подписанные электронной подписью или иным аналогом собственноручной подписи, допускаются в качестве письменных доказательств в случаях, предусмотренных законодательством или договором, либо определенны в пределах своих полномочий Верховным Судом РФ. Так, например, прямо предусмотренным законом случаем, признающим за цифровой информацией доказательственную силу, без указания об том в договоре, является подписание электронного сообщения квалифицированной электронной подписью (ч.1 ст. 6 ФЗ от 06.04.2011 № 63-ФЗ «Об электронной подписи»). В остальных же случаях, в отношении которых нет такого прямого упоминания в законодательстве, стороны для придания доказательственной силы своим электронным сообщениям согласно ч. 3 ст. 75 АПК РФ должны сделать об этом указание в заключенном между ними договоре. В противном случае переписка не будет принята судом в качестве допустимого доказательства. Так, например, ФАС Московского округа в своем постановлении от 03.07.2013 г. по делу № А40-23199/12-47-214 указал, что электронная переписка, представленная в рамках исполнения агентского договора является ненадлежащим доказательством, т.к. возможность использования документооборота посредством электронной переписки по электронной почте не предусмотрена договором. Помимо указания в договоре на сам факт признания сторонами электронной переписки, в нем также важно отразить ряд дополнительных положений. Так, в текст договора необходимо включить перечень лиц с каждой из сторон, которые могут вести электронную переписку, а также указать адреса электронной почты, с помощью которых будет осуществляться обмен сообщениями и документами в электронном виде. Как известно сложность определения принадлежности почтового электронного ящика вызвана тем, что он может быть зарегистрирован любым лицом фактически анонимно, т.к. для этого не требуется представления документов, удостоверяющих личность, или учредительных документов юридического лица. В этой связи отражение в договоре контактных адресов электронной почты имеет крайне важное значение, т.к. позволяет суду убедиться в том, что переписка исходила именно от стороны договора, а не от другого лица. Судебная практика свидетельствует о том, что в случае отсутствия в договоре указания на контактные электронные адреса, суды в большинстве случаев признают представленную электронную переписку недопустимым и недостоверным доказательством. Так, например, в своем постановлении от 12.12.2014 по делу № А40-183574/2013 Девятый арбитражный апелляционный суд указал на то, что «сторонами предусмотрена возможность обмена документами по исполнению договора посредством электронной связи. Вместе с тем, указанные в переписке адреса электронной почты в договоре не указаны. Поскольку представленная переписка не позволяет достоверно установить, что данные документы исходят от стороны по договору, оснований для ее признания в качестве допустимого доказательства по делу у суда апелляционной инстанции не имеется». Следует, однако, отметить, что в редких случаях, если в договоре есть указание на признание доказательственной силы электронных сообщений, но не указаны адреса контактных электронных почт, арбитражные суды признают такую переписку в качестве надлежащего доказательства. Обычно это происходит тогда, когда принадлежность адреса электронной почты не оспаривается либо такой адрес указан в другом документе, например, в доверенности на представителя компании, либо сложившаяся за продолжительное время практика взаимоотношений сторон свидетельствует об использовании этого адреса электронной почты для переписки в рамках договора. Достаточно часто при рассмотрении судебных споров недобросовестная сторона для того, чтобы оспорить доказательственную силу электронной переписки, представленную другой стороной, ссылается на то, что ее сотрудник, который фактически вел переписку с электронного адреса, указанного в договоре, не имел полномочий на совершение таких действий. Вместе с тем, судебная практика выработала определенный подход к оценке таких аргументов, основанный на положении абз. 2 п. 1 ст. 182 ГК РФ. Как известно, содержание указанной нормы сводится к тому, что полномочия на совершение представителем определенных действий от имени представляемого в отсутствие доверенности или других документов могут явствовать из обстановки, в которой действует представитель (например, продавец в розничной торговле, кассир и т.п.). Руководствуясь этими законодательными положениям суды стали признавать, что полномочия таких лиц на ведение электронной переписки следуют из обстановки, т.к. стороны договорились об обмене письмами по электронной почте, а также определили контактных лиц и адреса электронной почты. Несмотря на наличие такой судебной практики, во избежание подобных